Решение задачи из нового магистрантского курса «Проблема правовой охраны личного пространства в цифровой среде». Первая часть.

Условия здесь: https://zakon.ru/blog/2021/7/13/navstrechu_vyboram_zadachka_iz_novogo_magistrantskogo_kursa_problema_pravovoj_ohrany_lichnogo_prostr

Первый эпизод: утверждение о снятой судимости публичного лица.

Вступление.

Ответов на вопросы права всей задачи — а их тут много —у меня на пять монографий (в сдержанном изложении). Знаете, если уж писать задачи по гражданскому праву, а для магистрантов тем более, то пусть они подразумевают не только нерешённые проблемы права, пусть ещё до них сложно будет добраться и правильно поставить — ведь для этого нужно разобраться с теми провокациями, которые возбуждаются фактологией.

Изо всех сил буду лаконичен. 

Повторю условия.

Депутат Государственной Думы Лунёв решил баллотироваться по одномандатному округу, по которому ранее был избран, в нижнюю палату парламента на очередных выборах. С началом избирательной кампании в СМИ и в социальных сетях стали публиковаться материалы, содержащие негативную, недостоверную, а то и откровенно лживую информацию о Лунёве. Терпение кандидата иссякло, когда появилась заметка в одном из сетевых сообществ для жителей территории округа, автор которой, Суслов, утверждал, во-первых, что Лунёв ранее был судим за совершение уголовного преступления, во-вторых, что тот придерживается нетрадиционной сексуальной ориентации, а в-третьих — что он является любителем спиртных напитков. Заметка сопровождалась публикацией видео, где Лунёв в предположительно нетрезвом состоянии выходит из ресторана, причём съёмка велась скрытой камерой.

Лунёв обратился с иском в суд, где потребовал от Суслова и администратора сообщества компенсации морального вреда за распространение порочащих сведений, нарушения неприкосновенности частной жизни и права на изображение, а также удаления соответствующих материалов из сообщества. При этом он указал, что привлекался к уголовной ответственности 30 лет назад за совершение нетяжкого преступления, и судимость его давно снята; установленных законодательством препятствий к выборам в Государственную Думу у него не имеется. Более того, об этом факте своей биографии, как и об имевших примерно в то же время и давно преодолённых проблемах с алкогольной зависимостью он сам рассказал в частной беседе Суслову, с которым когда-то состоял в дружеских отношениях, но затем они поссорились. С тех пор Суслов регулярно публикует такие заметки, руководствуясь, как считал Лунёв, исключительно личной неприязнью, а не радением о нравственном облике слуг народа. Что же касается якобы нетрадиционной сексуальной ориентации, то это утверждение Суслову предстоит доказать в суде. Наконец, на съёмку и на публикацию своего изображения Лунёв согласия не давал.

В отзыве на исковое заявление ответчики просили суд в иске отказать ввиду следующего. Во-первых, поступки, порочащие репутацию истца, им действительно совершались, и потому сообщения о них не являются диффамацией. Во-вторых, независимо от того, насколько верны сведения о сексуальной ориентации Лунёва и о его слабости к спиртному, они не могут считаться порочащими; следовательно, они также не образуют диффамацию. В-третьих, Лунёв сам раскрыл сведения о своей частной жизни. В-четвёртых, истец известен участникам сообщества как крупнейший в их регионе политик, а такое лицо должно терпимо относиться к публикациям сведений и изображений, которые освещают не только его публичную деятельность, но и повседневную жизнь. В-пятых, администратор не является надлежащим ответчиком.

Суд удовлетворил требования Лунёва к Суслову и к администратору сообщества, исключив при этом из правовых оснований распространение порочащих сведений.

Правильное ли решение принял суд? При ответе используйте доктринальные подходы, практику ЕСПЧ, правовые позиции Конституционного Суда и разъяснения Верховного Суда.

Сделанные Сусловым три утверждения и включённое им в пост видео могут получить различную квалификацию — но могут и как одно правовое явление. Мы пока этого не знаем, поэтому давайте разбирать их по отдельности. Хотя ясно, что ответы на некоторые вопросы права нам пригодятся и для квалификации всех действий Суслова.

Итак, сначала первое утверждение — о судимости Лунёва. Его квалификация настолько сложна, что составит самостоятельный пост.

«В прошлом был судим за совершение уголовного преступления».

Мы знаем, что в прошлом у Лунёва имелась судимость. Давно, впрочем, погашенная (или снятая), но Суслов и не утверждал обратного. Таким образом, это утверждение — истинное. Лунёв, однако, считает, что имел место деликт в виде диффамации и требует применения мер ответственности.

Возникает вопрос — если достоверная диффамация существует, что это такое?

Первый вопрос права. Что считать диффамацией и, в частности, что следует понимать под «достоверной диффамацией»?

В доктрине есть все три возможных здесь ответа (См. Эрделевский А. М. «Компенсация морального вреда: анализ и комментарий законодательства и судебной практики». М.: Волтерс Клувер, 2007. С. 144; Свинцова М. В. Противодействие диффамации по российскому законодательству. — М.: Юстицинформ, 2013. — 84 с.; Жаглина М. Е., Диффамация и защита чести, достоинства и деловой реуптации // Вестник Воронежского института МВД России. № 2. 2009 С. 50 — 55, и мн. др). Под диффамацией могут пониматься любые порочащие сведения (А. М. Эрделевский), иногда — только соответствующее действительности, иногда — только не соответствующие действительности. Причём последнее — это позиция ЕСПЧ и абз. 5 пункта 1 Постановление Пленума Верховного Суда от 24 февраля 2005 г. № 3 «О судебной практике по делам о защите чести и достоинства граждан, а также деловой репутации граждан и юридических лиц» (далее ППВС № 3).

Преимущества первого подхода очевидны — не будет противопоставления диффамации и клеветы, как во второй версии, и не будет смыслового сужения, как в последней, — а это позволит рассматривать распространение порочащих сведений как родовую проблему.

Совершенно точно, разглагольствовать на темы «что считать порочащими сведениями» я сейчас не могу, хотя вообще-то ещё как могу, и по одному злободневному поводу таки распекался, это вот здесь: https://vk.com/club172385548?w=wall-172385548_681%2Fall

https://vk.com/club172385548?w=wall-172385548_682%2Fall

https://www.facebook.com/groups/269163013939006/posts/829224984599470

https://www.facebook.com/groups/269163013939006/posts/829869157868386

Однако, при всей привлекательности первого подхода, именно он в действительности ведёт к подмене понятий. Родовая диффамация и не нужна, потому что, на мой взгляд, так называемая «достоверная диффамация» не является диффамацией.

Любое правовое явление понимается исключительно исходя из интереса, по поводу которого возникает. Всё остальное понимание — от лукавого.

Распространение сведений о неблаговидных поступках человека, даже будучи правдивыми, никогда не будет им приветствоваться. Но посягательство на какие интересы должно здесь встретить юридическое противодействие?

О вреде репутации речи идти не может — правдивым, не содержащим преувеличения сообщением нельзя причинить репутации вред больший, чем причинён ей поступком, о котором сообщается.

Возможен вред иным интересам? Да, конечно, как и всегда при указании на изъяны репутации. Правдивым сообщением можно расстроить планы человека — но об этом говорить бессмысленно, так как такого рода вред всегда пребывает в юридически дозволенном поле; в обратном случае зачем бы мы вообще отделяли диффамацию как деликт (неправомерное действие) от сообщения нелицеприятной правды?

Бесчестие в широком смысле (таково собственно этимологическое значение термина «диффамация»?) М. В. Свинцова, например, считает, что объектом при достоверной диффамации выступает честь, но не репутация (вероятно, соглашаясь с тем, что репутации, умалённой таким поступком, уже нельзя навредить), но мне видится, что честь, и то лишь в самом широком смысле, даже если принять, что вред ей причиняется вне поля дозволенного, тут уже вторична.

Главным же объектом посягательства при дозволенной диффамации является личная граница, неприкосновенность которой неоправданным вторжением отрицается.

Личное пространство — по моему глубокому убеждению, которое я хотел бы привить слушателям в ходе преподавания курса — должно стать самостоятельно охраняемым нематериальным благом. Уверен, мы к этому идём. При этом очень важно не упустить из виду, что для охраны нематериальных благ законодатель допускает отступление от принципа дозволительности: «Нематериальные блага защищаются в соответствии с настоящим Кодексом и другими законами в случаях и в порядке, ими предусмотренных, а также в тех случаях и пределах, в каких использование способов защиты гражданских прав (статья 12) вытекает из существа нарушенного нематериального блага или личного неимущественного права и характера последствий этого нарушения» (п. 2 ст. 152). Таким образом, в настоящее время личное пространство как нематериальное благо не может защищаться по правилу «прямо не предусмотрено, но и не запрещено», и это несмотря на то, что перечень ст. 150 формально — неисчерпывающий.

Однако отдельные сегменты этого пространства уже охраняются в предусмотренных законом случаях: это и право гражданина на изображение, это и право на неприкосновенность частной жизни (противодействие им закреплено в виде отдельных деликтов), а также неприкосновенность жилища, личная и семейная тайна (названы в виде охраняемых нематериальных благ в ст. 150). «Сегмент», конечно, — это упрощение. Речь не идёт о геометрическом соотношении части и общего. Мы использовали это уподобление лишь для того, чтобы показать, что законодательство поступательно и совершенно необратимо охватывает всё новые области охраны личного пространства, при этом как бы разбивая их на сектора.

Почему в целом следует считать личное пространство достойным правовой охраны (а не только в виде сегментов, как сейчас), — это, если захотите, давайте обсудим отдельно, я к этому очень готов. Задавайте вопросы. Небольшое пояснение — здесь, в этой статье:

https://vk.com/club172385548?w=wall-172385548_898%2Fall

https://www.facebook.com/groups/269163013939006/posts/922179831970651/

Но всё же в самом общем виде, пусть на уровне определения, стоит сказать, что я понимаю под личным пространством и почему его нужно охранять как объект единого права — а не фрагментарно, как сейчас.

Личное пространство, в целом, — это область, в границах которой субъект права обладает интересами, осуществлять которые он может, не затрагивая интересы третьих лиц; при этом интересы третьих лиц либо вовсе не затрагиваются, либо могут быть приведены в разумный баланс с интересами первого лица (простой пример — звукопроницаемая среда, в частности, стена между квартирами либо расстояние между пассажирами транспортного средства), которые после достижения баланса также должны считаться пребывающими в личном пространстве.

Сами же эти интересы многообразны. Помимо названных, тех, что уже охраняются правом, — это, прежде всего, комфортная звуковая и визуальная среда.

При достоверной диффамации непосредственным объектом посягательства следует считать так наз. «неприкосновенность частной жизни» (родовым является личное пространство).

Это и есть ответ на первый вопрос права.

Почему «так наз.»? Потому термин «неприкосновенность частной жизни» — не слишком удачен, и приводит к путанице между обсуждаемым здесь благом и собственно личным пространством. На самом же деле под «неприкосновенностью частной жизни» имеют в виду любые сведения, которые, по любым и никого не касающимся причинам (вот на то это и часть личного пространства), субъект этого интереса и права хотел бы сохранить в тайне — то есть открывать доступ к ним третьим лицам только с собственного согласия.

Нет ли логического противоречия, а именно тавтологии, в приведённом определении права на неприкосновенность частной жизни? Не подразумевает ли такое определение, что право это есть возможность требовать сохранения тайны в отношении того, что гражданин решит сохранить в тайне? И нет ли тут противоречия с текстом самой ст. 152 — ведь, verbatim, объект права на сохранение тайны определён в гражданско-правовой норме иначе: это «частная жизнь, в частности сведения о его происхождении, о месте его пребывания или жительства, о личной и семейной жизни», да и в правовых позициях Конституционного Суда говорится о частной жизни, никак не раскрытой в ст. 24 Конституции, как о чём-то субстантивном (см., напр., п. 2.1. Постановления Конституционного Суда РФ от 25.05.2021 № 22-П «По делу о проверке конституционности пункта 8 части 1 статьи 6 Федерального закона “О персональных данных” в связи с жалобой общества с ограниченной ответственностью “МедРейтинг”»: ссылаясь также и на ранее принятые решения, КС указал, что «в понятие «частная жизнь» включается та область жизнедеятельности, которая относится к отдельному лицу, касается только его и не подлежит контролю со стороны общества и государства, если носит непротивоправный характер»).

Оставляя бесспорную оговорку о том, что граница частной жизни, что бы под этим не понималась, всегда проходит так, чтобы за её пределами были противоправные интересы, я всё же думаю, что гражданско-правовое определение частной жизни должно включать интерактивный предикат — то есть указание на отношение субъекта к соответствующим сведениям. В интерактивной формуле частной жизни, предложенной мною выше, правовой эффект имеет то, что возникло вследствие определённого отношения субъекта к объекту, и ничто иное правового эффекта не имеет. Именно такое интерактивное понимание оснований любого гражданско-правового режима, как я всё время подчёркиваю в своих работах, соответствует сущности гражданского права как юридического способа приведения в равновесие частных — и только частных — интересов. Гражданское право не должно обосновывать охрану интересов на метафизических вменениях, что особенно важно подчеркнуть, когда речь заходит об абсолютных правоотношениях; так, произведение как объект интеллектуальной собственности должно охраняться не потому, что оно того заслуживает ввиду каких-либо достоинств, и уж точно не потому, вопреки традиционной ошибке российского законодателя, что оно является результатом творческой деятельности, но единственно потому, что является объектом интереса участников частноправового взаимодействия как уникальный результат умственного труда. Так же и личная, частная жизнь и прочее, указанное в ст. 152.2.: само по себе всё это не может считаться ни заслуживающим, ни незаслуживающим охраны; обстоятельства эти будут обладать предикатом «частная жизнь» лишь постольку, поскольку сведения о них, не являясь общедоступными и не будучи раскрыты самим гражданином, рассматриваются им как такие, которые он хотел бы сохранить в тайне.

Данная схема, кстати, не может не напомнить конструкцию, которая применяется в правообъектном режиме так наз. «секрета производства» (ст. 1465 ГК) — исключая понятное отличие в том, что для этого правообъектного режима требуется также наличие коммерческой ценности охраноспособного секрета для третьих лиц, сведения, составляющие этот «секрет», охраняются тогда, когда они становятся секретом.

Вопрос факта. Нарушил ли Суслов границы личного пространства Лунёва путём вторжения в его частную жизнь («нарушения её неприкосновенности» — ст. 152.2. ГК)?

Да, при одновременном соблюдении двух условий:

А) это не было сделано для общественной пользы.

Б) информация о частной жизни гражданина Лунёва ранее не стала общедоступной либо не была раскрыта самим гражданином или по его воле.

Оба предиката ответственности названы в абз. 2 п. 1 ст. 152.2, и мы рассмотрим их ниже. Пока же — почему следует отвечать на заданный вопрос факта положительно.

Если Суслов руководствовался любым иным интересом, кроме публичного, даже необязательно желая, как полагает Лунёв, навредить ему, то это то самое вторжение в личное пространство, которое составляет предмет нашего курса. Сегментом личного пространства (непосредственным объектом посягательства) здесь является частная жизнь гражданина, и само посягательство заключается в нарушении границ частной жизни.

Почему мы можем быть уверены в том, что распространение сведений о снятой судимости гражданина образует вторжение в его частную жизнь, нарушая границы его личного пространства?

Потому что погашенная (снятая) судимость — в силу самого предназначения института судимости и снятия (погашения) судимости — является крайне деликатным предметом для обсуждения. Юридический институт судимости предназначен исключительно для того, чтобы учитывать рецидив (ст. 86 УК) — для определения ответственности за уголовные правонарушения и, как следствие, последствий в иных правоотношениях с участием осуждённого, в том числе — предусмотренных избирательным законодательством; например —Федеральным законом от 22.02.2014 г. № 20-ФЗ «О выборах депутатов Государственной Думы Федерального Собрания Российской Федерации». Лицо, совершившее преступление, в этих целях может считаться судимым в пределах строго определённого периода времени, а может добиться и снятия судимости ранее. После снятия или погашения судимости факта судимости в отношении такого лица юридически не существует. Суд не только не будет учитывать факт судимости после её снятия или погашения, но даже упоминать её в новом приговоре. Предназначение института судимости, а также самого этого термина для целей уголовной ответственности или иных негативных последствий, связанных с возможностью рецидива, означает, что использование термина вне этого контекста в случае снятой или погашенной судимости либо вовсе недопустимо и образует диффамацию, если из высказывания не вытекает, что лицо не считается судимым, либо образует достоверную диффамацию, так как затрагивает интересы соответствующего лица без какого-либо, по умолчанию здесь необходимого, основания (повода).

Из высказывания Суслова («ранее был судим») нельзя сделать вывод, будто им утверждается, что Лунёв сохраняет судимость, поэтому диффамации (или, кто-то скажет, «недостоверная диффамация»), образующей предусмотренный ч. 1 ст. 152 деликт, по крайней мере в российском праве, в этом высказывании нет. Однако Суслов употребил термин, который имеет, как подчёркивалось, строго функциональное, определённое законом предназначение; ещё раз повторим, что по умолчанию использование его в других контекстах, при условии снятия или погашения судимости, не предполагается.

В судебной практике учитывается этот специальный контекст термина «судимость». Так, в Англии снятая судимость трактуется как «никогда не существовавшая судимость» — в полном соответствии с указанным утилитарном значением. Любое упоминание в открытом процессе о снятой судимости допускается только с разрешения суда: в обратном случае, оно образует диффамационный деликт (см. Эрделевский А. М. «Компенсация морального вреда: анализ и комментарий законодательства и судебной практики». М.: Волтерс Клувер, 2007. С. 144).

Итак, Суслов действительно распространил сведения, которые пребывали в границах личного пространства (частной жизни) Лунёва, но это действие не считалось бы деликтом, если бы совершено было в публичных интересах или если бы ранее сведения о судимости стали общедоступными либо Лунёв сам их раскрыл.

Второй вопрос права. В какой мере публичные интересы, как мотив действий по нарушению неприкосновенности частной жизни, образуют изъятие из охраноспособного блага?

И сразу отметим, что данный вопрос права, конечно, понадобится нам и во всех остальных эпизодах разбираемого дела, причём в том числе — и при оценке правомерности размещения видеоматериала с изображением Лунёва.

В позитивном праве оговорки об оправданности нарушения частной жизни публичными интересами содержатся в подп. 1 п. 1 ст. 152.1 и в абз. п. 1 ст. 152.2 ГК, а также в подп. 5 ст. 49 Закона РФ от 27 декабря 1991 г. N 2124-I «О средствах массовой информации».

Эта идея воплощена и в п. 2 ст. 8 так наз. Конвенции о защите прав человека и основных свобод.

Объём понятия «публичных интересов», в целях определения границ изъятия как из диффамационного деликта, так и из противодействия нарушениям частой жизни и использования изображения, неоднократно формулировался Верховным Судом: см. абз. 4 п. 9 ППВС № 3, п. 25 Постановления Пленума Верховного Суда РФ от 15 июня 2010 г. № 16 «О практике применения судами Закона Российской Федерации “О средствах массовой информации”» (далее ППВС № 16), в Обзоре практики рассмотрения судами Российской федерации дел о защите чести, достоинства и деловой репутации, а также неприкосновенности частной жизни публичных лиц в области политики, искусства, спорта (Бюллетень № 12 от 26.12.2007 г.). Но наиболее внятно это было сделано в п. 44 Постановления Пленума Верховного Суда РФ от 23.06.2015 № 25 «О применении судами некоторых положений раздела I части первой Гражданского кодекса Российской Федерации» (далее ППВС № 25) и в п. 8 Обзора практики рассмотрения судами дел по спорам о защите чести, достоинства и деловой репутации (утв. Президиумом Верховного Суда РФ 16.03.2016, далее — Обзор 2016 г.).

Кроме того, границы этого понятия формулировались в правовой позиции Конституционным Судом в Определении от 12.02.2019 г. № 274-О «Об отказе в принятии к рассмотрению жалоб Безрукова Сергея Витальевича на нарушение его конституционных прав пунктом 1 статьи 152.2 Гражданского кодекса Российской Федерации» (далее Определение № 274-О) и в Определении от 26.03.2019 № 698-О «Об отказе в принятии к рассмотрению жалоб гражданки Леоновой Ирины Юрьевны на нарушение ее конституционных прав пунктом 1 статьи 152.1 и пунктом 1 статьи 152.2 Гражданского кодекса Российской Федерации».

Далее, российские суды, будучи связанными практикой ЕСПЧ даже по спорам с участием других членов Советы Европы — ибо таков уж Федеральный закон от 30 марта 1998 г. N 54-ФЗ «О ратификации Конвенции о защите прав человека и основных свобод и Протоколов к ней» (см. об этом также п. 2 Постановления Пленума Верховного Суда Российской Федерации в пункте 2 постановления от 27 июня 2013 года № 21 «О применении судами общей юрисдикции Конвенции о защите прав человека и основных свобод от 4 ноября 1950 года и Протоколов к ней»), — нередко ссылаются на Постановление ЕСПЧ от 07.02.2012 г. по делу «Фон Ганновер (принцесса Ганноверская) (Von Hannover) против Германии» (жалоба № 59320/00): в этом постановлении ЕСПЧ, во-первых, дал своё определение «публичного лица», а во-вторых, предписал им «терпимо относиться к публикации их фотографий, на которых они запечатлены в общественном месте, даже если на них запечатлены сцены их повседневной жизни, а не то, как они выполняют свои официальные функции».

Уместно, видимо, привести эту последнюю позицию в более полном изложении. «Знать, где публичное лицо остановилось и как оно вело себя на публике – правомерный интерес общественности. […] Очень часто общественный интерес к таким деятелям не относится исключительно к исполнению ими своих функций в буквальном смысле. В силу определенной функции и ее влияния он может, напротив, включать в себя информацию о том, как эти деятели обычно ведут себя, то есть также за рамками своих функций, на публике. Общественность имеет правомерный интерес в возможности судить, в какой мере поведение персон, зачастую считающихся кумирами или примерами для подражания, в частной жизни, с одной стороны, и их поведение на официальных мероприятиях, с другой стороны, соответствуют друг другу».

Эта позиция была, в частности, положена в обоснование решения Савеловским районным суд г. Москвы от 17.08.2016 г. (дело № 2-4076/16), которым народному артисту России С. В. Безрукову было отказано в удовлетворении требований к СМИ, разместившим сообщения о событиях в его личной жизни. Несогласие с этим решением (которое было оставлено в силе вышестоящими инстанциями) стало причиной обращения С. В. Безрукова в Конституционный Суд, однако КС в уже упомянутом Определении № 274-О отказал в принятии к рассмотрению жалобы, поскольку не усмотрел неопределённости в конституционности оспариваемой заявителем нормы (ст. 152.2. ГК).

Конституционный Суд в Определении № 274-О также сослался на дело «фон Ганновер против Германии», но при этом ещё наметил линию, разделяющую допустимый интерес к повседневной жизни публичных персон, от того, который всё же будет считаться вторжением в их частную жизнь: «При этом публикации, направленные исключительно на удовлетворение любопытства определенного круга читателей относительно подробностей личной жизни лица, каким бы известным оно ни было, как правило, не могут считаться вкладом в дискуссию, представляющую общественный интерес, затрагивающий благополучие граждан или противоречия по поводу важного социального вопроса (постановление Европейского Суда по правам человека от 10 ноября 2015 года по делу “Кудерк и “Ашетт Филипакки Ассосье” (Couderc and Hachette Filipacchi Associes) против Франции”). Общественно значимые вопросы не могут включать в себя ни ожидания публики, интересующейся деталями частной жизни других лиц, ни любовь читателей к сенсациям или даже вуайеризму; публика не имеет правомерного интереса знать о некоторых интимных аспектах жизни лица, в том числе известной эстрадной певицы (постановление Европейского Суда по правам человека от 21 февраля 2017 года по делу “Рубио Досамантес (Rubio Dosamantes) против Испании”)».

Итак, можно было бы, вероятно, сказать, что интерес к поведению публичных лиц в повседневном быту не может считаться оправданным, если он питается не желанием, посредством приобретения сведений об их частной жизни, составить полное представление об их личности, без чего сложно было бы дать оценку их публично-значимой деятельности, но исключительно любопытством к личной жизни как к таковой, в том числе для ролевой экстраполяции на себя поведения знаменитости как модели.

Достаточно внятно обобщён этот подход в п. 44 ППВС № 25: согласие на публикацию изображения необходимо получить, т.е. обсуждаемое изъятие не действует, если «единственной целью обнародования и использования изображения лица является удовлетворение обывательского интереса к его частной жизни либо извлечение прибыли».

При этом КС в Определении № 274 сделан предсказуемый, но нуждавшийся здесь в артикуляции вывод о равнозначности границ оправданности вторжения в частную жизнь публичного лица в случаях размещения его изображения и распространения информации о его частной жизни: «Приведенная правовая позиция, учитывая аналогичные юридические конструкции пункта 1 статьи 152.1 и пункта 1 статьи 152.2 ГК Российской Федерации и имея в виду, что Конституция Российской Федерации в статьях 23 и 24 не делает различий между способами (формами) распространения информации о частной жизни лица, применима в случае опубликования не только изображений (фотографий) лица, но и информации о его частной жизни в средствах массовой информации без его на то согласия». Мы используем этот вывод, когда будем давать оценку правомерности действий Суслова и администратора группы по размещению видеоизображения Лунёва.

Вопрос факта. Использовал ли Суслов сведения о том, что Лунёв ранее привлекался к уголовной ответственности, в публичных интересах, что образует изъятие из охраноспособного режима ст. 152.2?

Для оценки целей любого сообщения, в том числе, кстати, и для оценки его диффамационного потенциала, всегда необходимо принять во внимание его целевую аудиторию. Нам известно, что истец является кандидатом в депутаты по одномандатному округу, жители которого составляют аудиторию сетевого сообщества, где ответчик опубликовал свою заметку. Более того, Лунёв является действующим депутатом Государственной Думы, избранным по данному округу. Таким образом, личность Лунёва безусловно представляет оправданный публичный интерес для участников данного сообщества; причём для аудитории сообщества, на что только что обращалось внимание при ответе на вопрос права, юридически оправдан интерес не только к полным сведениям о деятельности, связанной с публичной миссией депутата и кандидата, но и к сведениям о его частной жизни, однако только в той мере, в какой этот интерес не объясняется любопытством к частной жизни как таковой — в том числе с намерением экстраполировать на себя поведение знаменитости как модели.

Мы знаем о том, что Лунёв усматривает в действиях Суслова шикану: тот, полагает депутат, намеренно распространяет о нём способные очернить репутацию сведения, осуществляя своё субъективное право на высказывание в отношении частной жизни публичной фигуры вовсе не в тех интересах, защитить которые призвано этой право в силу своей природы, а из намерений свести с ним, Лунёвым, счёты за старые обиды. Признаком злоупотребления права является недобросовестность (см. мою монографию «Недобросовестность как диагноз злоупотребления правом»), и мы видим, что Суслов, вероятно, действует недобросовестно, разглашая сведения, которые по их получении, по-видимому, обещал не использовать для целей оповещения общественности о неприглядном факте биографии депутата — ведь он получил их от Лунёва в частной, причём дружеской и доверительной беседе; однако недобросовестность — это лишь неустранимая конфликтность намерений в отношении правопритязательного основания; сама по себе она ещё не тождественна злоупотреблению правом — то есть осуществлению права в условиях отсутствия или критической слабости вменённого этому праву интереса.

В любом случае, доказывать злоупотребление правом должен никто иной, как сам Лунёв, поскольку осуществление субъективного права в соответствии с вменённым этому праву интересом составляет принципиальную презумпцию гражданского права. Если Лунёв не сумеет убедить в этом суд, то исходя из условий задачи можно заключить, что, нарушая границы личного пространства Лунёва сообщением о прошлой судимости, то есть о факте, который имеет, как подчёркивалось, с правовой точки зрения, сугубо функциональное назначение, Суслов привлекает внимание вероятных избирателей, зарегистрированных в данном округе, к такой черте личности одного из кандидатов, которая, хотя по умолчанию и не может считаться прямо касающейся его публичной деятельности, тем не менее, может быть для них небезразлична; нельзя сказать, что, несмотря на значительную отдалённость во времени факта привлечения Лунёва к уголовной ответственности от новых выборов в Государственную Думу, такой интерес сводился бы к исключительно обывательскому любопытству (применяя терминологию Пленума № 25). Таким образом, мы могли бы предположить, что действия Суслова подпадают под обсуждаемое изъятие из охраноспособной области, установленной ст. 152.2.

Но даже если наше предположение неверно, Суслов может также доказать наличие второго из возможных оснований освобождения от деликтной ответственности: а именно, что он сообщил либо общедоступные сведения о частной жизни Лунёва, либо тот сам ранее раскрыл спорные сведения о своей частной жизни.

Третий вопрос права. Когда информация считается общедоступной либо раскрытой гражданином?

Ещё раз напомним формулу второго изъятия: не охраняется информация о частной жизни гражданина, которая «ранее стала общедоступной либо была раскрыта самим гражданином или по его воле».

Далее напомним, какое именно благо охраняется правом на неприкосновенность частной жизни. Здесь это будет важным.

Если право на личное пространство в целом защищает интерес человека в возможности удовлетворять любые свои потребности, которые касаются его личности постольку, поскольку этим не затрагиваются интересы других лиц, то неприкосновенность частной жизни, как часть личного пространства, — это на самом деле неприкосновенность сведений, которые, по любым и никого не касающимся причинам, субъект этого интереса и права хотел бы сохранить в тайне — то есть открывать доступ к ним третьим лицам только с собственного согласия.

Из этого следует, что та информация о частной жизни гражданина, которая «ранее стала общедоступной» (первая часть обсуждаемого изъятия в формулировке абз. 2 п. 1 ст. 152.2), по существу, уже не может быть отнесена к «частной жизни гражданина» как охраняемое средствами ст. 152.2 и охраноспособное благо, ибо всякая ценность его утрачена. Соответствующие сведения уже не представляют из себя тайны — нет ни смысла, ни основания требовать закрытия к ним доступа.

В ст. 7 Федерального закона «Об информации, информационных технологиях и о защите информации» № 149 от 27.07.2006 (далее ФЗ «Об информации») содержится легальная дефиниция «общедоступной» информации: это общедоступные сведения и иная информация, доступ к которой не ограничен. Очевидно, к такой информации относится та, что была «обнародована» в том смысле, в каком эта категория используется в авторском праве (ст. 1268 ГК РФ), где, например, будет считаться обнародованным драматургическое произведение, показанное не на генеральной репетиции, но на премьере спектакля, хотя бы на такой репетиции присутствовало большее число зрителей; очевидно и то, что размещение информации в открытых сообществах или ресурсах в сети Интернет делает её «общедоступной» при условии отсутствия премодерации (см. п. 4 ст. 7 ФЗ «Об информации»), лишая её режима охраноспособности как сведений о частной жизни. Именно такая «общедоступность» (не предполагающая сохранение каких-либо фильтров доступа) исключает сведения из режима «неприкосновенности частной жизни».

Возникает вопрос: почему законодатель допускает второй вариант исключения — когда информация о частной жизни гражданина «была раскрыта самим гражданином или по его воле»? Самостоятельность этого основания изъятия из охраны показывает нам, что не будет деликта в том случае, если информация была раскрыта гражданином, даже если она вследствие этого не стала общедоступной.

Отвечаем: причина в том, что гражданин может сам снять с соответствующих сведений режим тайны. Не сделать тайное явным фактически — как это имеет место в первом случае разбираемого изъятия, когда информация становится «общедоступной», — но совершить действия, объективно свидетельствующие о том, что он не имеет более интереса в сохранении тайны частной жизни в отношении данных сведений.

В первом случае ценность сохранения информации в тайне, то есть основа правового режима тайны частной жизни как непосредственного объекта права на личное пространство, утрачивается в виде свершившего факта. Независимо от того, соглашался или нет с этим субъект права, и даже если эти сведения по-прежнему были бы ценны для него в неразглашённом виде, их общедоступное состояние исключает режим тайны. Во втором случае ценность тайны, и, стало быть, соответствующего правоохранного режима, утрачивается потому, что гражданин совершает действия, свидетельствующие об утрате им интереса в сохранении тайны. Если нет интереса — нет и права.

Но и это ещё не все необходимые уточнения, которые мы должны сделать. Следует понимать, что такое действие гражданина юридически необязательно является односторонней сделкой, в том числе совершаемой конклюдентными действиями, направленной на лишение охраняемых сведений режима тайны. При этом именно конструкция сделки применена законодателем к согласию, которое, в соответствии с п. 1 ст. 152.1., требуется для правомерного использования изображения гражданина. Как сделка понимается выражение этого согласия гражданином в разъяснениях п. 46 и п. 47 ППВС № 25. Однако формула правила абз. 1 ст. 1252 не только не позволяет нам сделать вывод о тождестве правовых режимов этих изъятий, но и с точки зрения охраняемых интересов вовсе не должна пониматься как указание на сделку!

Раскрытие гражданином сведений о своей частной жизни может и не быть волевым актом, формальным или конклюдентным, направленным на снятие с них режима тайны: значение имеет только то, что такие действия объективно создают для третьих лиц разумное предположение об утрате гражданином намерений сохранения таких сведений в тайне — об утрате им интереса в этом охраняемом благе. Раскрытие гражданином сведений о своей частной жизни должно объективно свидетельствовать о том, что он безразлично относится к сохранению режима тайны в отношении соответствующих сведений. Неважно, как и при возникновении эффекта общедоступности, его субъективное восприятие: даже если гражданин по-прежнему усматривал ценность в неразглашении этих сведений, но своими поступками допустил, что они станут достоянием всеобщей гласности, он не вправе ссылаться на то, что возникшая их общедоступность противоречила его намерениям. Можно, поэтому, исходя из классической системы юридических фактов, считать действия гражданина по раскрытию информации о своей частной жизни юридическим поступком — действием, которое влечёт последствия независимо от воли лица.

Такое решение законодателя заслуживает поддержки: в самом деле, в гражданском праве за субъекта говорят его поступки, а не его намерения, как в праве уголовном. Для гармонизации интересов разных субъектов значение имеет объективно (а значит, как минимум, доступное верификации) воспринимаемое выражение намерений, даже если оно и расходится с внутренним состоянием воли. И тем не менее, воплощение этой концепции законодателя не совершенно: в тексте закона необходимо было указать, что раскрытие сведений о частной жизни гражданином не образует прекращение права на неприкосновенность частной жизни в отношении этих сведений, если обстоятельства раскрытия информации не позволяли третьим лицам исходить из разумного предположения о том, что гражданин утратил интерес в сохранении этих сведений в тайне (не исключает превращения этих сведений в общедоступные).

В обратном случае формула «была раскрыта самим гражданином» теряет смысл. Если сведения о частной жизни были раскрыты в дружеской или конфиденциальной беседе, и если, как это часто случается, тот, кого эти сведения касались, имел разумные основания полагать, что сообщённые им в такой беседе сведения не станут доступными иным лицам — в силу ли разумного предположения о намерениях собеседника или же данного им заверения, то такой гражданин не лишается права на неприкосновенность частной жизни: нельзя считать, что он совершил поступок, свидетельствующий об утрате интереса в сохранении этих сведений в тайне.

В решении по делу «Фон Ганновер (Принц Ганноверский и Принцесса Ганноверская) (Von Hannover) против Германии (N 2)» ЕСПЧ отмечал, что «при установлении нарушения права на уважение частной жизни в конкретном деле необходимо учитывать также поведение заинтересованного лица до публикации соответствующих сведений и тот факт, что фотография или взаимосвязанная статья уже появлялись в более ранних публикациях»; эту правовую позицию процитировал и КС в Определении № 274.

Суммируем выводы, которые сделаны относительно изъятия «информация о частной жизни гражданина была раскрыта самим гражданином».

Первое. Вследствие раскрытия информация необязательно фактически превращается в общедоступную к моменту её использования третьими лицами.

Второе. Раскрытие информации необязательно осуществляется посредством совершения, пусть и конклюдентными действиями, односторонней сделки, — т.е. по воле гражданина, направленной на снятие с информации режима тайны.

Третье. Раскрытие информации является юридическим поступком — т.е. юридическим фактом, который, независимо от наличия и направленности воли совершающего действие лица, приводит к последствиям, которым закон придаёт юридическое значение. Последствием здесь является возникновение у третьих лиц разумного предположения об утрате гражданином интереса в сохранении этих сведений в тайне, юридическим значением — прекращение охраны этих сведений в режиме неприкосновенности частной жизни.

Вопросы факта.

Являлись ли сведения о судимости Лунёва общедоступными на момент их раскрытия Сусловым?

Нет. Сведения о судимостях, в том числе погашенных, сохраняются в базе данных МВД, доступ к которым является закрытым и предоставляется только самому гражданину или уполномоченным законом органам по их запросу. Никаких других источников, кроме частной беседы с самим Лунёвым, у Суслова не было.

Образует ли раскрытие Лунёвым в частной дружеской беседе с Сусловым информации о своей тридцатилетней давности, давно снятой судимости такое раскрытие сведений о его, Лунёва, частной жизни, которое понималось бы как предусмотренное абз. 2 п. 1 ст. 152.2 ГК изъятие из объёма охраны?

Нет. Способ, которым Лунёв раскрыл сведения о своей частной жизни, не свидетельствует о том, что он утратил интерес в сохранении этих сведений в тайне (не мог создать у его собеседника и приятеля разумного предположения об утрате Лунёвым такого интереса, то есть о том, что он не исключает превращения этих сведений в общедоступные). Во всяком случае, сам ответчик не утверждает, что необходимые в таком контексте оговорки были бы Лунёвым сделаны; оба согласны с тем, что беседа носила дружеский, а значит, как должно предполагать в отношении подобной деликатной темы, и конфиденциальный характер).

Коротко и факультативно — о процессуальной стороне дела.

Лунёв, как мы увидели, неверно квалифицирует распространённые Сусловым сведения о его погашенной судимости как диффамацию — он заявляет иск о защите чести и достоинства. Для указанных исковых требований обстоятельства дела таких оснований не создают. Лунёв, таким образом, на стадии предъявления иска указал неверные правовые основания. Конечно, впоследствии он может их изменить путем совершения предусмотренного законом распорядительного действия по изменению оснований иска. Но может ли это сделать суд?

С точки зрения буквы процессуальной права, в котором, сразу спешит подчеркнуть автор, он является полным профаном и может рассуждать только трюизмами, суд не вправе изменять основания, в том числе правовые, исковых требований; иное противоречило бы принципу процессуальной диспозитивности. Изменение оснований иска относится к распорядительным действиям сторон (ст. 49 АПК, ч. 1 ст. 39, п. 5 ч. 2 ст. 131, ч. 3 ст. 196 ГПК), которые они вправе совершать в случае, если основания (как в обсуждаемом случае) могут быть альтернативными. В соответствии с абз. 4 п. 5 Постановления Пленума Верховного Суда от 19.12. 2003 г. № 23 «О судебном решении» заявленные требования рассматриваются и разрешаются по основаниям, указанным истцом. Тем не менее, суд может предложить истцу уточнить основания исковых требований (что вытекает, думается мне, из ч. 2 ст. 12 ГПК). Исходя из этого, даже при идентичности предмета требований при защите против диффамации и против нарушения неприкосновенности частной жизни (компенсация морального вреда и удаление из сетевого сообщества спорных материалов), изменение основания требования с диффамации на нарушение неприкосновенности частной жизни может быть предложено судом истцу только в виде абстрактного сигнала «подумать об уточнении требований». Впрочем, автору известно и то, что практика судов в отношении изменения правовых оснований требований неоднородна — особенно в части переквалификации требований с недействительности сделки на незаключённость договора и с удовлетворения требования из договорного обязательства на кондикционное. Известно автору и то, что теоретического единства в процессуальной науке по этому предмету не достигнуто — но невежество в данной области не даёт мне права продолжать это рассуждение.

Так или иначе, Лунёв, конечно, мог при рассмотрении дела в первой инстанции (но не в дальнейшем) заменить правовое основания своего иска — в прямом смысле «самостоятельно» или по просьбе суда об уточнении.
Источник

%d такие блоггеры, как: